Студенты познакомились с поэзией гарсиа лорка

Book: Гарсиа Лорка

Вторая причина успеха поэзии Лорки у русского читателя заключается в том, что вообще Федерико Гарсиа Лорка родился 5 июня года в андалузской Летом года Федерико с группой студентов объездил Галисию, здесь он познакомился с Сальвадором Дали, Хосе Гильеном, Рафаэлем. Федерико Гарсиа Лорка родился 5 июня г. в андалузской деревне Фуэнте-Вакерос. Учась там, он увлекся поэзией известных испанских поэтов Рубена Дарио, Летом г. начинающий литератор с группой студентов совершил Здесь Федерико познакомился с будущими известными поэтами. Федерико Гарсиа Лорка, поэт, драматург, режиссер. факультет литературы, где он познакомился с выдающимися деятелями С года поэт руководил театральной труппой "Балаган" ("La Barraca"), состоявшей из студентов. творческие направления - если е годы писатель посвящал поэзии.

Невозможно было привыкнуть к этому слову — липкому, грязному, омерзительному. Другие как знают, но он никогда в жизни не скажет, что живет в Аскеросе. Его родина — Пастуший источник, вы слышите: Неслыханная музыка гудела под сводами. Раскрашенные фигуры святых в полумраке казались живыми. А в глубине, читая молитвы, двигался человек в расшитой золотом одежде; он поворачивался спиной, поднимал руки, и мальчик в красном нагруднике подавал ему сверкающие предметы.

Человека этого Федерико хорошо знал — он заходил к ним домой, шутил с отцом, ласково беседовал с матерью, дрожащей рукой гладил детей по волосам. Но здесь, в церкви, старенький падре становился таким же необыкновенным, как и все, что его окружало.

В его движениях и возгласах, в его поблескивающем наряде заключалась какая-то сила, заставлявшая людей плакать, прижимать руки к груди, видеть сны наяву. Приходилось даже легонько поталкивать мать, чтобы напомнить ей о своем существовании. Федерико попробовал перенести все это в свои игры. В углу дворика была скамеечка, вкопанная в землю; он поставил на нее изображение святой девы в рамке, положил несколько цветков, заставил братишку Паките прислуживать Напрасно он завертывался в одеяло, бормотал, нагибался, воздевал руки — одеяло оставалось одеялом, скамейка — скамейкой, игра — скучным притворством.

Обычно хватало палки, чтобы стать на целый день лихим наездником, он умел в одиночку изобразить целую корриду, чего же недоставало теперь?

Нет, это не годилось, чужие взгляды всегда только мешали. И все-таки, если попробовать? Труднее всего оказалось упросить мать оторваться от домашних дел; наконец она пришла. Федерико усадил ее перед скамеечкой — и сразу же почувствовал: Теперь это была настоящая церковь, и сам он превратился в настоящего падре, и глаза доньи Висенты были полны настоящих, готовых вот-вот пролиться слез.

Изображать церковную службу стало любимым занятием Федерико, и донья Висента, не на шутку растроганная благочестием своего первенца, в мечтах уже видела его архиепископом Гранады. Но как-то утром в Аскеросу заявилась компания чудно говоривших людей под предводительством одноглазого старика. С непостижимой быстротой эти люди соорудили на площади балаган из досок и парусины, и вечером дон Федерико со всей своей семьей сидел в первом ряду на представлении кукольного театра.

Вышел сеньор директор; он говорил долго, складно и смешно, а его единственный глаз все время подмигивал зрителям, будто заключал с ними особый уговор. Потом он раскланялся — все захлопали — и ушел за ширму, над которой почти сразу же появился дон Кристобаль. Лицо у дона Кристобаля было неподвижное и лукавое, голос пискливый. Он присел на ширму, поболтал ногой, почесал голову — получилось совсем по-человечески, и было в этом что-то невыразимо смешное.

Вынырнули другие куклы — цыган с кольцом в ухе, гвардеец в черной треуголке, доктор в огромных очках. С каждым из них дон Кристобаль ругался своим пронзительным голосом, а в заключение спора брал двумя руками огромную дубинку и с треском бил противника по голове.

Покончив с доктором, он сам решил заняться лечением. Явился больной с костылем под мышкой. Дон Кристобаль и тут пустил в ход дубину Федерико боялся даже смеяться, чтобы не пропустить чего-нибудь. Господи, сделай так, чтобы это счастье никогда не кончалось! Нашлась и на дона Кристобаля управа — он решил жениться. К нему привели Роситу, готовую пойти за проезжего молодца, за святого отца, за военного, за плута отменного, за генерала сердитого, за дурака набитого или хоть за целых двадцать — только бы повенчаться!

Дон Кристобаль все время заставал жену то с цыганом, то с гвардейцем, то с доктором, то с больным, и такие пошли между супругами объяснения, что родители начали тревожно переглядываться поверх головы Федерико.

Но тут, наконец, крокодил, схватив дона Кристобаля поперек живота, утащил его куда-то. Директор вышел на аплодисменты — потный, красный, с надетой на руку безжизненной куклой, вовсе не похожей на того весельчака и буяна, который только что скандалил там, над ширмой. Назавтра же скамеечка во дворе была превращена в первый ряд театра. Из одеяла, повешенного на веревку, вышла превосходная ширма; в куклах и игрушках недостатка не.

Правда, мать, недовольная чем-то, не хотела смотреть его спектакли, зато Пакито эти спектакли пришлись по вкусу больше, чем мессы и проповеди. А потом, прослышав про его театр, во двор стали собираться соседские дети, и Федерико, присочиняя все новые подробности, без конца разыгрывал перед этой шумной публикой невероятные похождения дона Кристобаля.

Теперь уж он знал, что это цыгане, и не здешние, оседлые — не хитанос, а бродячие — унгарос. Повернувшись, Федерико бросился в кухню, схватил самый большой из хлебов, понес. Донья Висента поспешила за сыном. Две пары грязных рук, судорожно вцепившись в хлеб, тянули его, каждая в свою сторону. Но старший, не поднимая головы, рванул добычу к себе, презрительно сплюнул и пробормотал: Ножи не для этого! Он ловко переломил хлеб о колено, протянул половину товарищу и буркнул: Младший тоже сплюнул и побрел за ним, не оборачиваясь.

Перед сном Федерико играл, как обычно, в им самим придуманную игру: Стены домика он делал как можно толще, чтобы служили надежной защитой от непогоды и бури, от всяческого зла, свирепствовавшего снаружи.

На этот раз ему захотелось взять в свой домик и тех голодных мальчишек, которых он видел. Однако из этого ничего не выходило. Цыганятам нечего было делать в тепле и уюте, они целиком принадлежали миру, бушующему за стенами. Но без них и ему почему-то неинтересно показалось оставаться в уютном домике. Любимая игра разонравилась Федерико. Больше он не играл в.

Односельчане его были и сами народ грамотный, книги пользовались здесь почетом, но увлечение Антонио Родригеса Эспиносы — так звали башмачника — вскоре приняло характер чрезмерный и разрушительный. По нескольку дней он не брал в руки ни шила, ни молотка; груда обуви пылилась в углу, а когда являлись разгневанные заказчики, Антонио приглашал их полюбоваться новым романом Переса Гальдоса либо с воодушевлением развертывал перед ними программу ассоциации свободных общин, изложенную в брошюре знаменитого анархиста Педро Кропоткина.

В конце концов жители Аскеросы стали ездить в соседнее селение Пинос Пуэнте; для тамошнего башмачника наступила эпоха процветания, Антонио же пришлось подумать о перемене профессии. Он так и сделал: Предложение было встречено без восторга: Но выбирать не приходилось, школы в деревне до сих пор не. Решили попробовать — и вскоре не могли нахвалиться учителем.

Дети радовали родителей успехами, без конца рассказывали, как интересно на уроках у дона Антонио. Излишне пылок, правда, но это пройдет. Учитель Родригес Эспиноса стал одним из самых уважаемых граждан Аскеросы. Давно уж не засиживался он по ночам над книгами и о былой восторженности вспоминал с неловким чувством. Профессия учителя оказалась ремеслом, не хуже и не лучше всякого другого. Дети делились на прилежных, тупиц, озорников; для воздействия на них существовала целая система наказаний и поощрений, и, убеждаясь в безошибочности этой системы, он каждый раз испытывал какое-то горькое удовлетворение.

Худенький мальчик, которого привела к нему супруга сеньора Гарсиа, озорником не был, что вовсе не обрадовало дона Антонио, так как самые способные ученики принадлежали именно к этой категории.

жЕДЕТЙЛП зБТУЙБ мПТЛБ. йОФЕТЧША ЗЗ.

О прилежании и говорить нечего: Дон Антонио пытался расшевелить его — подбадривал, упрекал, стыдил, но все оказалось бесполезно: И все же что-то мешало учителю зачислить мальчика в разряд тупиц и махнуть на него рукой.

Там, за этими темными глазами, находился ревниво охраняемый мир, недоступный для. Это становилось уже вопросом самолюбия.

Он решил поговорить с Федерико наедине, тщательно продумал разговор: Приказав Федерико зайти к нему после уроков, дон Антонио нарочно задержался: Дверь была неплотно притворена; прежде чем войти, он поглядел в щель.

Федерико Гарсиа Лорка (5.06.1898 – 19.08.1936)

Мальчик сидел посредине комнаты на стуле — тоненькие ноги не доставали до пола — и вертел головой, следя за солнечным зайчиком, метавшимся по стенам.

Федерико обернулся на скрип. Застигнутая врасплох улыбка дрожала на его лице; глаза, обычно сумрачные, доверчиво приглашали порадоваться маленькому чуду.

И вдруг дон Антонио услышал в себе самом такую же бескорыстную радость. Чувство свободы и легкости охватило. Все подготовленные слова провалились куда-то, новых не хотелось подыскивать. Неожиданная мысль — минуту назад она показалась бы нелепой — пришла ему в голову. Сперва Федерико ничего не понял. Он ждал выговора, а учитель молчал и смотрел на него, словно впервые.

Потом дон Антонио подошел к книжному шкафу, достал оттуда толстую книгу и уселся с ней в кресло. Федерико подумал уже, что учитель забыл о его присутствии, но тут дон Антонио взглядом призвал его ко вниманию и принялся не то рассказывать, не то читать вслух.

Все же он попробовал вслушаться. Это не было похоже ни на учебник, ни на книжку о послушных и благочестивых детях, которую им с братом читали дома. Он припомнил отцовские рассказы, только в рассказах все происходило быстро, а здесь наоборот — медленно-медленно.

Почему было так интересно узнавать, как чистил незадачливый идальго свои заржавевшие доспехи, как он испытывал их и подыскивал подходящее имя своей кляче? Кое-что учитель пропускал, кое-что пересказывал своими словами, а сам все посматривал: Мальчик слишком мал, не стоило, быть может, начинать с этой книги.

Но вот Федерико ощупью, словно слепой, слез со стула, подошел к учителю, громко задышал ему в щеку. В расширившихся темных глазах стояло то самое отсутствующее выражение, которое обычно выводило из себя дона Антонио.

Сейчас оно наполнило его торжеством. Так началась их дружба. В классе все оставалось по-старому, разве что учитель стал снисходительнее, а ученик — чуточку внимательней. А после уроков Федерико забирался в комнату дона Антонио, тот раскрывал книгу на заложенном месте, и стены расступались, а коврик под ногами превращался в каменистую дорогу, по которой шли они, не отставая ни на шаг от Рыцаря Печального Образа.

Да, это был самый настоящий рыцарь — искатель приключений, защитник обиженных, не уступавший в благородстве и доблести Сиду Руй Диасу или Бернардо дель Карпио! Только те, рыцари из романсов, обитали в своем особенном мире, никогда не покидая его пределов, не смешиваясь с обычной жизнью.

Дон-Кихот же был сухопарый, нескладный, он выезжал в поле через ворота скотного двора, ел скудный трактирный ужин, ночевал в хижине у козопасов. И тем не менее человек этот вел себя, как сказочный герой. Никакие препятствия, никакие разочарования не могли его остановить. Великаны оказывались ветряными мельницами, неприятельское войско — стадом баранов; Дон-Кихота колотили, обманывали, черной неблагодарностью отплачивали ему за добро.

А он все-таки сражался за свою правду, и его упорство не казалось Федерико смешным. Провожая мальчика домой, дон Антонио рассказывал о других книгах. Увлекаясь, он начинал говорить сбивчиво, произносил незнакомые имена, но Федерико слушал жадно, не переспрашивая, как слушал бы путешественника, возвратившегося из неведомых стран.

Каждая книга была такой страной, под любым переплетом скрывалась дверь в чудесный мир, и при мыслях о приключениях, ожидающих его в этом мире, у Федерико дух захватывало. В ответ он делился с учителем своими секретами, рассказывал ему о таких вещах, которые не доверил бы никому другому.

Например, о тополях, находившихся вблизи дома сеньора Гарсиа. Если подкрасться к ним незаметно, то можно расслышать, как ворчит тополь-дедушка и как внуки, оправдываясь, бормочут что-то в ответ.

Дома расспрашивали, что было в школе. Не беда, вступался отец, над книгой можно посидеть и подольше. Навряд ли найдется другое сочинение, где бы так прекрасно была высмеяна злосчастная страсть к мечтаниям. Сколько вреда принесла эта страсть нам, испанцам!

А дон Антонио на обратном пути останавливался под тополями и подолгу стоял, прислушиваясь к поскрипыванию старого расщепленного ствола, к невнятному лопотанию листьев.

Казалось, там не один город, а. Была, например, отцовская Гранада — город контор, складов, магазинов. Дон Федерико то и дело отправлялся туда, парадный и озабоченный, а возвращался усталый, но довольный, с кучей подарков для семьи.

Гранада, где родилась и провела юность донья Висента, вся состояла из тихих садов и тенистых аллей, по которым прогуливались задумчивые девушки. В этот город не ездили, его только вспоминали, хотя в особенно ласковые минуты мать и говорила Федерико: Была еще одна Гранада — ее Федерико представлял себе в виде нагромождения влажных камней, похожих на заплаканные лица.

Эти лица смутно брезжили в его воображении всякий раз, когда он слышал романс о Мариане Пинеде, казненной за то, что не выдала заговорщиков: Что за горестный день в Гранаде — даже камни стали рыдать, как пошла на казнь Марьянита, но друзей отказалась предать Город, который открылся Федерико в тот день, когда мать наконец-то исполнила свое обещание, оказался похожим сразу на все описания и в то же время ни на что не похожим.

Подобное чувство испытал он над переводными картинками, увидев впервые, как под мокрыми пальцами, стирающими верхний слой бумаги, тусклый рисунок превращается в нечто ослепительное, праздничное, блистающее непросохшими красками.

Все Гранады, о которых он слыхал, смешались здесь в пестром беспорядке. Трамвай — новейшее электрическое чудо — громыхал и звенел возле древних ворот Эльвиры, слоноподобной каменной громады, стиснутой между скучными жилыми домами.

В проеме каменной арки, изукрашенной затейливой резьбой, красовалась вывеска: На площади Пасео дель Салон бронзовый Колумб, преклонив колено перед королевой Исабель, горделиво развертывал карту неведомых земель, а кругом прогуливались девушки в светло-розовых платьях.

Впереди, за морем крыш, на зеленом пригорке высилась Альамбра — мавританская крепость, знакомая Федерико по многим рисункам. Но разве могли эти рисунки рассказать о том, как сумрачно выделяются темно-красные зубчатые стены и башни на синем небе? Разве кто-нибудь предупреждал, каким маленьким чувствуешь себя рядом с уносящимся в небо собором и как повсюду следят за тобой в Гранаде безмолвные снежные вершины, встающие за Альамброй?

Пунцовые, желтые, голубые чашечки свисают с балконов и террас, выглядывают из окон, покачиваются за железными прутьями оград. В году Лорка был зачислен в мадридскую Студенческую резиденцию, это было привилегированное учебное заведение, что-то типа испанского Оксфорда.

Здесь он попал в круговорот споров о современном искусстве, здесь он познакомился с Сальвадором Дали, Хосе Гильеном, Рафаэлем Альберти, сюда приезжали читать лекции Поль Валери, Альберт Эйнштейн, Ле Корбюзье, нередко бывали выдающиеся испанские писатели старшего поколения Антонио Мачадо и Мигель де Унамуно. В ней еще чувствовалось ученичество, но что-то уже намечалось и глубоко самобытное и самостоятельное.

Самобытность заключалась в соединении поэтом книжной и стихийной, народной культуры. Он даже свои стихи в опубликованном виде меньше ценил, чем в устном исполнении, большое значение придавал жесту, звуковым ассоциациям. В году поэт сдал экзамен на степень лиценциата права. Отец был очень доволен сыном, но к этому времени сам сын гораздо большее значение придавал, например, фестивалю народной андалузской песни, который он затеял с известным композитором Мануэлем де Фальей. Те из них, кто избрали научную карьеру, получили международное признание, читали лекции по испанской литературе и языку в Сорбонне и Кембридже.

Художники постепенно отыскивали свой голос и свой почерк, оставаясь собой — и одновременно продвигая культуру Испании. Лорка по-прежнему принадлежал и поэзии, и театру. Пьесу долго не могли поставить — современники видели в ней остросоциальный намек на политические обстоятельства, но для Лорки это была история любви и муки, ведь цена настоящей любви — всегда смерть. Марьяна, вышившая знамя мятежа, стала персонажем народного романса, который поют на улицах гранадские дети.

Дрогни она — и умерла бы навек. Она погибла — и стала бессмертной лилией и розой Гранады. Пассионарная актриса Маргарита Ксиргу, которая и должна была играть Марьяну, не в силах ждать, когда режиссер решится на постановку опасной пьесы, взяла все в свои руки — и не успокоилась, пока спектакль не был поставлен.

Маргарита Ксиргу стала его верным другом на всю жизнь. Другом, но не любовью. В этом сборнике Лорка отошел от традиционного романса — который, в сущности, есть рассказ о некоем событии — почти баллада. В цыганских романсах Лорки слишком сильно бьется, бушует лирическое, страстное начало. Лорка, мнительный и застенчивый, отчаялся, что, видимо, что-то было сделано не. Очевидно, публика, рукоплескающая ему и превозносящая книгу, не увидела в ней главного. Лорка неустанно толковал, комментировал и объяснял этот сборник.

Шум, поднятый вокруг книги, и вправду великолепной, ее трескучий успех отвращал его, именно потому что не треска и аплодисментов он ждал. Он писал цыганское романсеро, потому что именно цыгане, древнейшие жители Андалусии, хранят темные корни канте-хондо. Для Лорки Андалусия — зерно всей Испании, а может, и Европы, на перекрестке, пересечении ислама и раннего христианства, мавров и костров инквизиции. И цыгане — для него, их древняя и горькая культура — были словно средоточием Андалусии: Он желал, чтобы и все остальные увидели в цыганских романсах то же, что видел он, — всю соль и горечь Андалузии.

Он хотел сплавить цыганский миф с обыденностью — чтобы одно сияло сквозь другое. И боялся, что ему это не удалось и миф перевесил. Лорка, уже ставший знаменитым, прославившийся и как поэт, и как драматург, и как лектор, при этом переживал тяжелые для него дни. Открытый и ясный, когда дело шло о том, что ему близко, верный товарищ, стремящийся помочь всем, кто нуждался в помощи, он был удивительно скрытен, когда дело касалось его.

Кто бы ни был причиной его отчаяния, в католической Испании такая любовь была запретной — и еще и поэтому откровенность была невозможной. Он передал на хранение одному из своих друзей — молодому американскому поэту Филиппу Каммингсу — несколько дневниковых заметок и тетрадь, в которой выплеснул все свое отчаяние и обиду, и тот их сохранил нераспечатанными, как и обещал а потом, опять же, по четкой инструкции, оставленной Лоркой, сжег, прочитав, спустя 25 лет после смерти друга.

Называется ряд имен, в том числе Сальвадор Дали, но мы не знаем точно, из-за кого сердце Федерико было разбито, и надежд на счастье не оставалось, о чем он смутно, глухо проговаривался иногда в письмах к друзьям. В таком случае было бы хорошо сменить обстановку — и тут Лорке предоставилась такая возможность.

Кроме того, ему было 30 лет, а он все еще зависел от отцовской помощи — и это тоже его тяготило. И вот все сложилось наилучшим образом в наихудших обстоятельствах, Лорке предложили почитать лекции в Америке, в Нью-Йорке.

Для родных — он ехал туда подучить английский в языковой среде и даже записался на соответствующий курс. Кроме того, в Нью-Йорк с лекциями отправлялся его бывший учитель — и неизменный друг де лос Риос, так что от природы нерешительный и медлительный, Федерико был бы в путешествии не. В году они отправились через океан, навстречу Америке. Еще до поездки Федерико не питал ни малейших иллюзий насчет Нью-Йорка — и город оправдал его наихудшие ожидания.

Время Великой депрессии не красило Большое Яблоко, люди ходили мрачные, будничные бытовые трагедии разыгрывались каждый день, кроме того, сами улицы — заплеванные, засыпанные мусором и стиснутые между камнями, наводили на андалузца Лорку смертельную тоску и ужас.

Нью-Йорк предстал перед ним механическим бездушным адом, тянущимся вверх, переполненным хаотично бегущими людьми — и невыразимым одиночеством. Впрочем, было и то, что отозвалось в его сердце: Негры Америки затронули нужные струны в его душе — они были сродни его любимым цыганам: Джаз ли научил его полной свободе — или невозможный Сальвадор Дали, но в Нью-Йорке Лорка ударился в безудержный сюрреализм.